vriad_lee

пожилая интеллигентная на вид тетка высовывается из двери макдональдса и увещевает сутулого подростка в куртке с капюшоном, который держит в одной руке ведро на палке, а в другой штуковину для отфутболивания мусора в ведро.
--почему ты достаешь мобильный телефон? твой менеджер в этом доме - жест в сторону новостройки - увидит и уволит. не доставай его даже. ты бы еще по нему позвонил! -- скрывается за дверью.
подросток поворачивается и медленной шаркающей походкой идет прочь, уставившись в землю, наверное в поисках бумажек.
внутри очередь, полно народа, все столики заняты, на стене висит портрет скромного молодого человека в очках, под ним надпись: "вася пупкин - директор отделения такого-то. начинал простым продавцом".
мы сидим на улице, вечер, кругом тает, и вдруг я вижу васю пупкина. он стоит около иномарки в жилетке с баджиком и задумчиво счищает с машины мокрый снег. берет горсть, бросает на землю, потом опять горсть.
маршрутка останавливается не на остановке, заходят молодой элегантный азиат, девушка и молодой человек, пружинистый, лысенький такой.
молодой человек: "спасибо, командир!"
водитель: "сорок пять рублей"
молодой человек: "ха-ха. сейчас нарисуем"
вскоре кто-то звонит ему на телефон: "привет. да нет, куда! меня сейчас вообще нет. да сейчас народ праздновать начнет, петарды, пальчики себе будут отрывать. с инспекцией ездить будем".
азиат передает ему деньги за проезд, сотня слегка надорвана посередине.
"смотри что даешь - надорванная".
азиат дает другую сотню.
опять ему кто-то звонит: "оксана, а почему ты мне докладываешь? кто у тебя старший инспектор? почему ты чуйко не докладываешь? я уехал, меня нету, не надо мне звонить. что вы там вообще? к чуйко. к чуйко."

урки заказывают у проводницы чай с двумя пакетиками и называют это "чифирь". "ща разменяю пятихатку". на фоне освещенного желтым светом прохода появляется силуэт в шапке ушанке с мешком, и по позе, по первым негромким словам сразу становится понятно, что зек. он везет куда-то две бензопилы, долго и тщательно укладывает их под сидение со своим пожилым товарищем. он долго не может опустить полку, копается медленными пальцами, бормоча себе под нос. проходит какой-то пассажир и показывает, как отстегнуть замок. пассажир уходит, а он все копается, копается, все бормочет. проходит проводница: "дайте сюда!" опускает полку. "еще мужчина называется!" она говорит зло, нарочито оскорбительно, заранее ненавидит и боится их, хотя они ведут себя пока совсем смирно, и, когда она помогает ему опустить полку, он благодарит, как старик: "спасибо, дочка, спасибо".
дембеля вышли на станции покурить, и когда они возвращаются, то запинаются на секунду, обнаружив двух урок на соседних полках. урка с бензопилами: "пацаны, это ваши места? ну вы папааали!"
он залезает на верхнюю полку и сразу же засыпает, сразу начинает кричать во сне.
"чего это он?", спрашивают дембеля. "да на вокзале сегодня менты ногами отметелили". прибегает проводница: "чего он?" "сон плохой увидел, наверное" "ох ты боже мой!"
они не знакомы между собой, но постепенно их набирается в вагоне человек пять, хотя в другие свои поездки я не встречаю ни одного. их неудержимо тянет друг к другу. "оба-на, веселый вагончик". они собираются в кучу, хлебают чифирь, скоро вытаскивают водку, включают полифонию на мобильничке, сразу создают атмосферу кумара, трактира, дым коромыслом. проводница боится, кричит на них. "что такое, на свое место пройдите, что вы тут устроили". но, как только они собрались вместе, пространство вокруг преображается, и даже самый степенный, усмирявший других, теперь отвечает ей с хмурой угрозой: "а чего?" "не мешает музыка, они спят". и она уходя бессильно произносит "может быть они не спят, а просто молчат".
сумасшедший урка в очередной раз перебрался в купе к дембелям, и проводница, проходя, рявкает: "на место!" воцаряется неловкое молчание. удивленно хмыкает дембель. "...на свое пройдите, я сказала!" - заканчивает проводница. ее власть колеблется в зависимости от приближения к станции, в зависимости от появления и исчезновения в вагоне наряда милиции с озабоченными лицами, как бы говорящими: "кто и зачем создал этих людей на нашу голову?"
утром кто-то купил дембелям безалкогольного пива. "да не буди, утром самый сон". но он все же идет, будит. "пацаны, пацаны. безалкогольное. уважаю, служите, пацаны." "да уже отслужили" - говорит дембель сонным голосом - "спасибо".
ночью урки приглашают его в свой кружок. "а вы ребята - из пестово? хороший город, самый богатый в области" "ну, мне пестово если честно как-то не очень..." - говорит дембель. завязывается пустой и неинтересный разговор.
степенный урка, везущий бензопилы, утром, после очередного столкновения с проводницей увещевает сумасшедшего: "братишка, ты слишком к себе внимание привлекаешь. я тоже десятку на строгом сидел, но я себя тихо веду, никаких проблем".
"тебе так только кажется" - отвечает тот неопределенно. потом говорит: "ты какого года?"
"шестьдесят девятого"
"а я шестьдесят шестого" - со значением.
"хы-хы, мне это как-то все равно, если честно".
пауза, затем: "от чифиря все зубы раскрошились".
"та же байда, братишка"...
утром всё успокаивается. в свете дня вдруг оказывается, что в вагоне были и другие люди. дембеля проснулись, заказывают чай, и тот, который пошустрее, говорит проводнице: "а вы здесь что-то навроде цербера, да?"
"что?" - спрашивает та и, не получив ответа, уходит.

вагон метро полон курсантов в черных шинелях с красными погонами, черных сапогах, черных шапках. двое перехихикиваются довольно вызывающе - один сидит, другой стоит перед ним, держась за поручень. вдруг старый пузатый дядька дореволюционного типа, с бородкой, в пальто кричит на сидящего: «где командир?!»
тот кивает в сторону двери
«да ты, я полковник. встать!» - курсант встает - «и чтоб стоял так!»
курсант ускользает к двери и смешивается с кучкой таких же, в большинстве своем бледненьких, худеньких и прыщавеньких, стоящих кружком, переговаривающихся у входа, а место так и остается незанятым до самой авиамоторной. рядом с пустым местом сидит девушка. она читает книгу, теребя кольцо на пальце, снимая и надевая его, и ее шевелящиеся, трогающие, перебирающие пальцы, кажется, передают страшное внутреннее трепетание, но, когда она отрывается от книги и поднимает на меня глаза, у нее оказывается совсем обыкновенное выражение лица. прямо напротив стоит молодой человек, уткнувшись в книгу, и я читаю целый абзац вверх тормашками и с умилением думаю, что вот, люди тратят время на чтение. на авиамоторной девушка, молодой человек и курсанты выходят, и вагон оказывается практически пустым.

после молокова влезла женщина с мешком и еще несколько человек. женщина с мешком - худая, невысокая и прямая, в очках - рассказывала что-то звонким голосом тем, кто стоял с ней на остановке. садясь на место позади водителя, она сказала: «и куда я ее сейчас в автобусе без намордника повезу?».
молодой белобрысый водитель обернулся и сказал: «ну вот еще - ей намордник. такой хорошей!» - и, видимо - насколько я мог разглядеть из-за сиденья, - погладил собаку, высунувшуюся из мешка, - «а почему в мешке?»
«да ей там удобно!» - ответила женщина.( Read more... )

я сходил к зубному и заболел. посмотрев на зуб, молодая дантистка сказала, «ну, это часа на два». а я подумал про себя «ого. дети в подвале играли в гестапо...»( Read more... )

what really gets me in people is that they have already mostly figured it out. what gets me in myself is my panic modesty. for instance, when i wrote the first sentence, i thought that it could be interpreted as boasting. but do you know why's that? that's because most of what i read written by other people and myself looks like boasting. the key is to learn boasting gracefully. that's the only way. it's like eating: you could learn to do it gracefully, but you couldn't quit. when you believe in breathearians and other unlikely things scepticism has most brilliant prospects. my own scepticism is the wolf that always ends up being fed, no matter how far and high the cock of imagination flies.

помню как начальник на моей первой работе рассказывал про армию: "а он напился, говорит «где мой ремень?» я говорю «да вот!» а он напился, не видит: «где мой ремень?» а я, понимаешь?, показываю ему: «да вот!» а он мне хуякс прямо по лицу! а потом еще! понимаешь? я говорю: «да вот, ВОТ твой ремень!» — а он мне хуякс по лицу!" я проникновенно кивал головой (пацан реально к успеху шел, и такая засада).
звали его игорем, был он мелкий, деятельный и закомплексованный. фактически тащил на себе измайловское подсобное хозяйство вместе с несколькоми отмороженнми друзьями. были кролики, лук в теплице, павлины и свянья ника, которую все любили. потом, когда начальник гаража андрющенко, любивщий орать своим подчиненным «что, ханку жрали?», выпер всю эту честную компанию натуралистов-энтузиастов, игорь и ира делили нику. ира была злобная нервная сука, игорь предлагал, издевательским тоном: «а давай тебе хвост, а мне печень и сердце?» ира кричала: «все поровну!» — «ир, хвост тоже что ли поровну? ну давай мне почки и печень, а тебе сердце и хвост?» — «Я СКАЗАЛА ВСЕ ПОРОВНУ». потом пригласили специалистов.
ника ходила по саду и подбирала опавшие яблоки, когда я в первый раз пришел туда на работу осенью. сначала на всех работах все были ласковыми, я вообще поначалу умел производить хорошее впечатление. настолько, что даже несколько первых дней в медулище, где потом стал совершеннейшим парием, ниже травы тише воды, пользовался определенным успехом. но там были и другие такие, которые начали ярко, но быстро скурвились и были отчислены. что там еще было, на этой работе? там было много всего, что так просто не опишешь, например тот контраст между презрением, которое испытывал игорь (работник, бедняк, энтузиаст) к начальнику гаража хохлу андрющенко, и его унижением перед андрющенко, когда тому передали все наше хозяйство. андрющенко был близким другом директора парка грищенко, он считал игоря несерьезным человеком, чудаком и распиздяем, знал, что тот его презирает, и устроил ему веселое получение трудовой книжки. вся компания свалила, я остался, работал фактически один, с тремя сторожами, дежурившими сутки через трое. тогда я заметил одну закономерность: если с первого взгляда мне не нравился человек, то потом у меня устанавливались с ним хорошие, ровные отношения... игорь иногда звонил, я рассказывал ему, как разваливается хозяйство на станции, кролики дохнут, навалили какую-то кучу говна посреди грядок... он довольно хмыкал. на самом деле он был одним из тех людей, по отношению к которым я сохранял лояльность, хотя в общем-то их ненавидел — за всякие мелкие обиды и вообще. ненависть, вскормленная преданностью и щадящая свою кормилицу. потом я обнаглел. андрющенко стал привозить мне траву для кроликов на грузовиках, он в меня почему-то влюбился, кажется считал деловым и серьезным молодым человеком, а я расслабился, исписал все стены крольчатника мелом и стал рано уходить с работы. и вот я как-то не пошел косить травУ, как обычно, а кинул кроликам жухлую лебеду, которую привозили для подкормки, и собрался домой. он приехал, когда я собирался, спросил: «а свежей накосить?» я сказал: «не буду». он сказал: «тогда забирай трудовую книжку?» я ответил: «без проблем». так и закончилась моя работа на станции юннатов.




чарли, март 1992 г.

вчера мы посмотрели фильм «кинг-конг» с динозаврами, много смеялись. а ночью мне приснился длинный тревожный сон, где наташа как бы в роли героини из этого фильма героически спасала разных животных. сон был бесконечный и насыщенный разнообразными деталями, но единственное, что запомнилось, это как наташа пошла танцевать перед голодающими пингвинами (чтобы их развлечь, видимо). они стояли в темноте, занесенные снегом, и молча смотрели на нее. закончив представление, наташа сказала: «хотите, я отдам вам свое тело, чтобы вы не голодали?» но пингвины почему-то отказались.

i remember watching a documentary about cheetahs or some other felines that live most of the year alone, and only meet during a short mating season, and they can barely stand each other during that time, so used to being alone they are, that while they fuck they growl and all but bite each other. that's what it means to be an individualist.

[...] it's like,
'and that girl they killed recently...'
'what girl, i don't know anything'
'you don't know? you don't know? they were talking about that for several days everywhere!'
and then violance in the army, people being tortured and killed all the time, deserters - but that's been going on for so long, it's more like white noise in the background. a soldier killed himself after being forced to swallow candies with wrappers. a recruit was tied to a chair (between two chairs?) and tortured for hours. 'and then they had to amputate his legs and genitals...' i say to my aunt: 'i've become a misanthrope. i hate everyone. i'm hitting the absolute low in my detachment from people.' and she says, 'well and i hate this country.' and then we have one of those arguments, where she says that america is much, much better, that they do, do care about people. and i say that i hate capitalism, and that this, this box of cornflakes makes me sick because everytime i see such colors, fonts, and layouts, i see someone who wanted to sleep or to poke their nose or to take a walk in the street, and instead they had to sit and design this. golden cornflakes and a tide of milk on a fucking navy background - splendid. who needs this? do you? i don't. i want an ugly grey box. with a sickly yellow corn ear printed on each side, and nothing else. and i don't care if the fill colors and the outlines don't coincide. it gives me a sense of fucking phantasmagoria to see such effort put into making a fucking cornflake box. and she says, 'you're crazy, they don't have money to build a leucaemia center, in our country children die of leucaemia every day. and they just hired a soccer coach for $20 millions. how can you compare such things?' and i say, 'people are the same everywhere. i know. the same mean motherfuckers everywhere, they just have a more advanced sort of social contract. have you seen the Diagram of Maslow's Hierarchy of Needs? love/belonging comes after safety. and everything is dismissed by physiological needs.' and she says, 'what i care about is that they get things done, and we don't' and i say, 'what do you expect, aunty? we are a fledgling democracy. or a fledgling nazi state. we've never had a chance to get anything done. how can you compare such things?' and she says 'well that's exactly what i'm talking about.'